abracadablablah: (Default)
Меньше слов, больше дела. Меньше слов, больше дела. Меньше слов, больше дела. Меньше слов, больше дела. Меньше слов, больше дела. Меньше слов, больше дела. Меньше слов, больше дела. Меньше слов, больше дела. Меньше слов, больше дела.Меньше слов, больше дела. Меньше слов, больше дела. Меньше слов, больше дела. Меньше слов, больше дела. Меньше слов, больше дела. Меньше слов, больше дела.Меньше слов, больше дела.Меньше слов, больше дела.Меньше слов, больше дела.
abracadablablah: (Default)
фраза для произвольного контекста: "твой солипсизм нас всех погубит!"
abracadablablah: (Default)
хотел уйти в разнос, но до разноса не донес
abracadablablah: (Default)
счастье плюс-минус пару сигм
abracadablablah: (Default)
мир трезвеет у нас на глазах
abracadablablah: (Default)
черный кот ищет себя в темной комнате
abracadablablah: (Default)

"В эту минуту мне все ясно: ясно, что в этой логике нет спасения, сам город являет собой высшую форму безумия, и любая и каждая его часть, органическая или неорганическая, выражает это безумие. Я чувствую себя нелепо и униженно великим, не то чтобы мегаломаньяк, а как человеческая спора, как мертвая губка жизни, набухшая до предела. Я уже не смотрю в глаза женщине, которую держу в руках, плыву сквозь: голова, и руки, и ноги - и я вижу, что за глазными впадинами есть неисследованная область, область будущего, и здесь нет никакой логики, только спокойное зарождение событий, неподвластных ни дню, ни ночи, ни вчера, ни завтра. Глаз, привыкший сосредоточиваться на точках в пространстве, теперь концентрируется на точках во времени; глаз по своему желанию заглядывает вперед и обращается назад. Тот глаз, который был моим "Я", больше не существует; глаз, лишенный меня, не показывает и не высвечивает. Он перемещается вдоль линии горизонта, безустанный, несведущий вояжер. Стараясь сохранить потерянное тело, я стал логичным как мой город: указательный палец в анатомии совершенства. Я перерос собственную смерть, крепкий и ясный духом. Я разделился на бесконечные вчера, бесконечные завтра, опираясь лишь на выступы событий, когда дома нет, осталась только стена со множеством окон. Я должен разрушить стены и окна, последнее убежище потерянного тела, если хочу воссоединиться с настоящим. Вот почему я больше не смотрю в глаза или за глаза, но при помощи всемогущей ловкости желания плыву сквозь глаза, головы, и руки, и ноги, исследуя кривую зрения. Я заглядываю в себя так, как мать, носившая меня, заглянула однажды за  угол времени. Я разрушил стену, созданную рождением, и линия вояжа стала круглой и плавной, ровной, гладкой, словно пупок. Нет ни формы, ни образа, ни архитектуры - только концентрические полеты явного сумасшествия. Я - стрела овеществленной мечты. Меня подтверждает полет. Я - ноль, если упаду на землю.
     Такие минуты проходят, провидческие минуты времени без пространства, когда я знаю все, и, зная все, я проваливаюсь под своды обезличенной мечты.
     В промежутках между этими минутами, в расщелинах мечты, пробивается жизнь, но напрасно: подмостки сумасшедшей городской логики не могут служить опорой. Как существо из плоти и крови, я каждый день спускаюсь, чтобы стать бесплотным, бескровным городом, чье совершенство есть сумма всей логики, несущей смерть мечте. Я сражаюсь против смерти океана, в котором моя собственная смерть - исчезающе малая капля. Чтобы поднять мою личную жизнь хотя бы на долю дюйма над затягивающим в себя морем смерти, я должен иметь веру сильнее, чем Христова, стать мудрее величайшего из пророков. Мне надо иметь способность и терпение сформулировать то, что не содержится в языке нашего времени, ибо то, что сейчас понятно, лишено смысла. Мне не нужны глаза, ибо они дают лишь образ познанного. Все мое тело должно стать неизменным пучком света, движущимся с величайшей быстротой, неостановимым, не оглядывающимся назад, неистощимым. Город растет, будто раковая опухоль; я должен расти как солнце. Городу вечно чего-нибудь недостает; он - ненасытная белая вошь, которая должна рано или поздно умереть от истощения. Я обязан уморить голодом эту белую вошь, которая меня пожирает. Я должен умереть как город для того чтобы опять стать человеком. Поэтому я затыкаю уши, глаза, рот.
   Прежде чем я вновь стану вполне человеком, я, вероятно, буду существовать как парк, некий естественный парк, куда люди придут отдохнуть, провести время. Их слова и поступки не будут иметь большого значения, ведь они принесут лишь свою скуку, усталость, безнадежность. Я буду только буфером между белой вошью и красным телом. Я буду вентилятором, разгоняющим яды, выделенные в борьбе за совершенство неусовершенствуемого. Я буду законом и порядком, заведенным в природе, которую я вижу в мечтах. Я буду диким парком среди кошмара совершенства, спокойным, неколебимым сновидением среди безумной деятельности, случайным ударом на белом биллиардном столе логики, мне не будет знаком ни плач, ни протест, но всегда буду внимать и воспроизводить в абсолютной тишине. До тех пор, пока не придет время вновь стать человеком, я не скажу ни слова. Я не предприму ни единой попытки ни сохранить, ни разрушить. Я не стану ни выносить приговор, ни критиковать. Те, у кого хватит воли, придут ко мне на созерцание и раздумья; те, у кого не хватит воли, умрут так, как они живут: в беспорядке, в отчаянии, в неведении истины искупления. Если мне кто-то скажет - ты должен стать религиозным - я ничего не отвечу. Если мне кто-то скажет - у тебя сейчас нет времени, тебя ждет развратная сучка - я ничего не отвечу. И даже если соберутся революционные тучи, я ничего не отвечу. Всегда будут сучки и революции за углом, однако мать, выносившая меня, часто поворачивала за угол и не давала ответа, а потом она вывернулась на изнанку - и ответом стал я.
    Вряд ли можно рассчитывать, что дикая мания совершенства может эволюционировать в дикий парк, даже я на это не рассчитываю, но куда лучше, приближаясь к смерти, жить в милосердии и естественном замешательстве. Куда как лучше, пока жизнь движется к смертному совершенству, быть глотком свежего воздуха, зеленой лужайкой, водоемом - иначе говоря, дыхательным пространством. Лучше также тихо принимать и удерживать людей в своих объятиях, ибо сколь бы неистово они не старались заглянуть за угол, ответа там нет. "

abracadablablah: (Default)
давно пора учиться ценить тщетность и необоснованность.

был где-то такой обычай: посадить в землю сухую палку и каждый день ее поливать.не оттого, что "а вдруг", а просто. без всяких ожиданий.

даже живя почти в ореховой скорлупе и видя, разумеется, порой дурные сны, получил двустороннюю медаль. то ли за, то ли для. то ли что вообще.

даже и голуби, этот неотступный образ, наевшись, видимо, насущного хлеба, со всеми их не(до)писанными и неотправленными письмами, рассыпались, растворились, полузабылись как когда засыпаешь и мыслимая красота убедительно равна отсутствию следов. словно распались на чет, нечет и "может быть". вероятно, по бессовестно открытому небу, всегда необходимому и избыточному, где разве что закат/рассвет красной строкой. с крайней строки - да в ничтожную пропасть времени. свет несется, имею в виду. чистый лист, которому ничего не суждено, пока он чист.

вселенная на n процентов состоит из пустословия. в начале было молчание, начало. куда оно, спрашивается, теперь? мыслями по древу. спроси у ясеня, ok? он большой, сквозь несколько небес вроде бы, ему видней.

одному из тех/этих/каких-то там пришлось отдать глаз за мудрость. а еще его вроде копьем пронзали. в общем, несладко было. не только мед пили.

перед употреблением порции жизненного опыта (контент, ага) - взболтнуть. заговаривать зубы мудрости. взвесь не заменяет все остальное, но все же представляется наиболее существенной. плененный парениям зритель -  конечно же, это плохой пример. тщетный и шут его знает, как вообще образовавшийся. словно осадок чего-то прошлого, будучи взбаламучен и т.д. окрашивание и наполнение происходит не равномерно. потом просто вдруг не без удивления обнаруживаешь, чем оказался напитан и какими узорами расцвел. меньших ли из зол цветами, что из удобряемой пеплом прожигаемой жизни почвы.

творимые миры часто не совпадают с прекраснейшими из в сознании наблюдателя. это досадно.

важно не то чтобы держаться корней, но следить, чтобы не подгнивали, раз уж они есть.

"your life is a leave, that the seasons tear off and condemn" - это для поэтов, это стремно. в крайнем случае на это пока лучше закрывать глаза.

все - просто набор букв, как бегущая в панике (прекрасной ли) строчка. ну или даже почти вальсирующая, как полиэтиленовый пакет по асфальту в одну из блаженных весен, да и во многих других эпизодах, когда


скоро Йоль. кажется, всегда смутно подозревал, что всякое там волшебное время - это и есть когда всякий там полукоматоз, полуспячка и прочие отрицательные с точки зрения обыденного, обедненного с точки зрения снов, сознания состояния. получет, полунечет. много и густо спишь и видишь сны, быть может. чем не волшебник.

NB

Nov. 28th, 2012 02:27 am
abracadablablah: (Default)
быть хитрее, чем все то, что сам выдумываешь
abracadablablah: (Default)
"я вообще не веду образ жизни, делаю все как придется"
abracadablablah: (Default)

самое, пожалуй, мерзкое в недосыпе это то, что начинаешь увязать в размышлениях о всяких фундаментальных жизненных вопросах-проблемах. и конца и края этой топи нет. хотя, разумеется,начинаешь видеть себя где-то на краю, на грани. а значит, кесарю - кесарево, евклиду - евклидово и т.д., и т.п. ну или это просто такие лечебные грязевые ванны. тогда ок. прохождение через иллюзии в поисках брода в бреду.

everything is true, everything is permitted

и вот с какого-то момента уже нет полос белых и черных, все в жизни смешивается как телеэкран с выключенной антенной, "телевизионный снег". а затем в нем начинают проступать события, даже всяческая зрелищность.

обнулить и/или обнулиться

время превращается в пыль мгновений, выпадающих как осадки на какую-то там (ох уж эти оценки) долю. бредешь по ней или же вдоль нее (если повезет?).

"- в поход собрались?/ - нет, я так живу."

следы, тянущиеся от какого-то умозрительного (ну а какого же?) прошлого к себе (huh?) - что первый снег, благоприятный для забвения или легкого, как он же, удивления.

а самоанализ приводит к тому, что превращаешься в сборище частей и вращаешься среди них как в лотерейном барабане, натыкаясь то на удачные, то на не очень вот-так-номера. и все. хотя игра в бисер с внутренними свиньями  занятие вполне увлекательное. всегда есть чем развлечься в ожидании чего-то, в дороге. разгадывать кроссворды с пересечениями идей, мыслей, понятий.

сама же смена сезонов/погод, как внешних, так и внутренних, зашивает все раны путеводными нитями. греби не хочу. по (исчезающе) открытым ранам, раз уж таковые всегда в наличии, а волны не расступаются пред. зато небосвод смыкается над, сводя горизонты к общему значению неразличения и полноты.

ну и лепи, раз уж зеркала из глины. а боги будут обжигать. дезинфицировать.

а вот ждешь, к примеру, электричку, заклинаешь взглядом даль, ходишь туда-сюда. а она все равно приходит тогда, когда надо, тогда, когда приходит. ну и рельсы-то проложены, сиди и смотри затем в окно, периодически предъявляя билетики жадным до этого проявлениям реальности. сквозь время, которое как ветер полирует стекла восприятия, на которых отблески холодного огня всякой рефлексии.

" - я думаю, все будет хорошо. иногда кажется, что это чуть ли не единственное, на чем я готов настаивать."

abracadablablah: (Default)

Потому что осенние ветра, видимо, обычно сдувают ставшие привычными, наросшие собственные черты, заменяя их чертами даже вполне нарицательными, резко посерьезневшей облачностью и сумерками, немного напоминающими накидку фокусника, под которой так запросто может исчезнуть подопытный любопытный зритель. Или же сам фокусник. Если, конечно, это не одно и то же лицо.

Влажные, покрытые в жару испариной души тянулись к полной снисходительного величия луне, чей холод обезличенно искренен. Как будто здесь больше не было кислорода, и потому ты не был здесь, метался умом туда-сюда по траекториям переживаний, увлеченный их захватывающей гравитацией. Что теперь? Теперь ты резко тут, словно приземлился.

Осень выводит на чистую воду.

Даже если несколько застыл, окаменел, вода и под тебя течет. Течет и точит.

Вся эта чарующая и дурманящая мишура, создающая если не ощущение умопостигаемости, так легчайшую блажь отсутствия какой-либо необходимости в этом, уносится туда же, куда и время. Туда, куда смотреть не стоит. Но хочется же? Еще как.

Затем терпкость листвы, завариваемой во взбудораженном за лето кипятке сознания, пускается в расход, но обогащает воздух. Да и влажность снабжает все какой-то связностью, создает камерную атмосферу.

Кажется, это уже все было, какие-то такие образы. Да, более-менее ровно год назад. Можно пооглядываться. Как будто там еще что-то есть. Уже нет.

Тут лишь глаз, лениво блуждающий, дрейфующий по вопиющей и отрезвляющей пустыне окружающей реальности. Либо же просто словно занозой торчащий в мозгу, к которой мозг давно привык, так же как и ко всем тем образам, что скользят по обратной его стороне и впитываются с переменной жадностью, к которым периодически обращается внимание, успев подустать уже от холодов и изрядной монохромности после заглядывания в пасти, дышащие золотым огнем, который чуть греет и т.п. Все явленнее голые каркасы, цепляющиеся когтями в мутное-мутное небо. Просят дождей? Или просто так проявляется жажда жизни: сухо, сдержано, без лишних украшений.

Осень же и льет воду на все эти мельницы, зерно для которых готовит сознание.

Словно опрокинули чернильницу с какой-то грустью, и вот она растекается как венами по всему телу, как ветками по небу, если смотреть сугубо снизу. Словами по сознанию. Чьему, чье здесь отражение? Скажем, лужи, в которые иногда имеет свойство падать взгляд, возвращают лицо либо вообще без особых каких-то черт, либо с весьма, как кажется, искаженными. А в темноте они и довольно чернильны по цвету. Точно было уже.

И тут что-то среднее между тяжелым вздохом и вздохом облегчения. Или же просто ветер поднялся. Все весовые пропорции соблюдены.

Пассажир дождя, несущийся сквозь его отточия как будто в своей окутанной снами капсуле времени, (себе) на память. В осадок. В почву.

Считать звезды, чтобы частично уснуть, видеть сны, быть может, а потом, быть может, проснуться.

Засмотришься и потеряешься во взгляде, не в дали. Исчезнешь? Всегда возможно.



abracadablablah: (Default)

Говорю: "Тут совсем нет фонарей, они здесь не растут." То ли собеседнику, то ли темноте. То ли это одно и то же. (“Oh my God Am I here all alone?”) Темнота засмеялась. Городской парк, но прямо как лес. Особенно ночью. Идем почти не видя под собой земли. Почти как в открытом космосе каком-то. Темнота, в просветах между деревьев какие-то городские огни, почти напоминающие прожектора, а некоторые иногда – звезды. Впереди смутный просвет, который, кажется, ничуть не приближается. «Ты уверен, что он (Годо) придет?». Шучу я наоборот, уже почти что нервно, понимая, что не понимаю, куда мы идем. А то и придем ли мы куда-нибудь вообще. Как будто пытаемся (оба ли?) выбраться из черной дыры. Понимаю, что ничего не понимаю и от этого страшно. Не от обстановки, могущей действительно быть потенциально опасной физически, а от неопределенности, от потерянности в этом космосе, где мы, словно два астероида, движемся куда-то, и один из нас почти паникует, а другой – спокоен, несколько пьян и настроен по-фаталистски, как пущенная стрела, неизбежно верная своей траектории и способная только лишь комментировать свой полет и эстетезировать атмосферы, сквозь которые летит. (“Do you, Mister Jones?”)

Словно застрял в лифте, но этот лифт - ты сам. И неясно, да и какая разница - движется он или нет. Со временем там все более накурено, грязно и тесно.

А что до всяких там темных тоннелей, то сам факт их существования подразумевает (хе-хе) свет в конце него. И его отдаленность – пожалуй, и есть иллюзия, особенности оптики взгляда. И то, что мы когда-то выходим на него с пустыми и, возможно, несколько грязными руками, улыбаясь и всякое такое – лишь метафора. Кто бы мы уже тогда ни были и как.

И нет никакого контроля, никакой безопасности и неуязвимости. И быть не может. Всегда есть только акт восприятия и выбор. И не может не быть. Как бы и где бы он ни был.

abracadablablah: (Default)
- Представляешь, лето пережили?
- Все переживаем и переживаем. Привычка.
abracadablablah: (Default)

несколько осенних листьев
в почтовый ящик
хорошие новости
все же

abracadablablah: (Default)

"Начинающийся вечер, такой тихий и теплый, что в нем хочется поплавать ,а из окна если и выпадешь, то страшного не будет, медленно, плавно и мягко опустишься на клумбу, уткнешь нос в цветы, а пальцы начнут высасывать из влажной - под листьями - земли все доброе, что только в ней есть. И будто бы нигде и ничего не происходит, только ласточки проносятся перед самым лицом и вспискивают в полете, как если по стеклу провести пенопластом.
 
Тихо. Странно. Кажется, что на свете все связано невидимыми, но прочными веревочками и тронь одно - тронешь и другое, - и ничего нельзя трогать, потому что иначе начнутся дождь, град, ложь, война, разлука.
 
Хотелось бы уметь писать то, что хорошо.
Хотелось бы восстановить звук собачих шагов по гравию.
Хотелось бы уметь сохранить зудящий запах шиповника. Что тогда зима?
 
- Эй, в окошке, как считаете, завтра дождик будет?
- Считать? А что это?"

abracadablablah: (Default)

Теперь совсем ничего не разобрать. Все словно расплывчато мелькает за окнами транспорта, едущего сквозь ночь, от одной мысли про себя к другой, сквозь пронзительное проливное время, сперва  шрамирующее стекла, затем превращающее все в сплошной импрессионизм.

Если раньше это походило на спичку, про которую что-то понимаешь, когда что-то резкое достигает пальцев, то где оно теперь, куда и что. То ли ощущения притупились, то ли стали такими же призрачными как декорации, сквозь которые живешь. Если не все, то многое как-то незаметно скатилось в сослагательное наклонение настоящего потерянного времени, которого как будто и поиски.

За словом в карман полезешь – и день потерян. Все эти бесконечные субтитры к сознанию. Рулонами, словно разматываясь, уходят за горизонт двумя металлическими полосами, которые если даже и не видишь – так имеешь в виду.

Сердце-сердце, ты куда бежишь?..
Чем, кстати, не этакий копирайт жизни – (?), знак исключительных авторских прав, напоминающих, что все остальные – ее ретрансляция, формы, цитаторы, развлекающиеся на вокзале ожиданием каких-нибудь жизненных поворотов и толкованием собственных трактовок.

Все сложнее соотносить свою (?) жизнь с какими-то календарными категориями: бежишь себе как электричество сквозь какой-то набор обозначений, которые – словно гнезда ворон – как будто собраны преимущественно из всякого хлама. Или что-то из тебя бежит. А ты изумленно (тут эмоции могут быть различны, фазы, противофазы, перепады) наблюдаешь за этим. Даже примерно в том ключе, что, мол, куда же это тебя (?) заведет. Словно ты сдвинулся уже откуда-то куда-то. От первого усвоенного в своем вечно поспешном сознании звука до первого вроде как человекообразующего слова. Далее – без остановок?.. Слишком много слов.

Эй, кто/что там начеку, добавьте, что ли, этому тексту ощущение осмысленности. Ведь так проще иметь себя в виду и сохранять то, что по весьма праздной привычке можно называть спокойствием.

Выходя на очередной остановке (?), не забывайте себя, вещи же можно оставить.

Пока оглядываешься – видишь руины. Все верно. Как бы там ни.
«Хвост поезда бесконечен». Но почему бы не сбрасывать все эти хвосты периодически.
Вдох-выдох, горит. Пусть сгорает.

Page generated Sep. 25th, 2017 07:55 am
Powered by Dreamwidth Studios